ПРИЛОЖЕНИЕ I.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК О ДЖОНЕ ТЕЙЛОРЕ, АВТОРЕ «ВЕЛИКОЙ ПИРАМИДЫ».

СОСТАВЛЕН МИССИС ПИАЦЦИ СМИТ.

Тот, кому посвящён этот краткий очерк, родился в Ист-Ретфорде, в графстве Ноттингемшир, 31 июля 1781 г., а скончался 5 июля 1864 г. в своём доме в Кенсингтоне, в Лондоне.

Проживи он ещё несколько дней, ему исполнилось бы восемьдесят три года; и до конца он сохранял полную ясность всех своих способностей, за исключением зрения, которое в последние два или три года его жизни ослабело столь мучительно, что он едва различал буквы, им же выводимые. При таких обстоятельствах заниматься он мог уже немного; и всё же память его оставалась столь ясной, что он без труда отсылал к любимым своим томам или к своим тетрадям выписок и с точностью указывал страницу, где находилось то место, которое он желал или которое ему требовалось услышать прочитанным вслух.

С самых ранних лет порядок, точность, аккуратность и приверженность фактам были господствующими чертами его ума и его поступков. О нём поистине можно сказать, что он был джентльменом по самой природе своей, а в позднейшие годы был облагорожен Божественной Благодатью! Наружность его была чрезвычайно располагающей, а лицо — таким, которое, чувствовалось, можно не только полюбить, но и которому можно довериться. Обращение его было благосклонно и исполнено достоинства, но при этом просто и соединено с некоторой 638спокойной сдержанностью, отчего возникало ощущение, что его доверие и дружбу стоит приобрести и сохранить. Это был человек глубоко религиозный, без всякого притворства, и вместе с тем деятельный во всяком добром деле.

Подобно всем великим и добрым людям, Джон Тейлор всю жизнь был благоговейным служителем истины. Утверждению истины — в политике, в науке и, в особенности в последнюю пору своей жизни, в религии — он отдал всё, что имел: своё время, свой ум и едва ли не всю ту долю земного достояния, какой располагал.

Всю жизнь он вёл заведомо проигранную битву, и ему было отказано в той славе, которая по справедливости ему принадлежала. Но так как его поведение проистекало из бескорыстного желания утвердить начала, которые он почитал наиболее благотворными для блага народа, он никогда не падал духом; и неуспех оставлял его бодрым и счастливым в сознании исполненного долга.

Его дарование и достоинства снискали ему любовь всех, кто имел счастье его знать, и, быть может, ещё живы те, кто мог бы засвидетельствовать его великодушную доброту: его дом, его рука и его сердце были всегда открыты, в особенности для беспомощных. Не один начинающий поэт представлял ему свои стихи, не один робкий политик — свои замыслы и не один молодой богослов — свои богословские умозрения; и никто не уходил от него разочарованным. От некоторых его друзей фортуна отвернулась, но Джон Тейлор никогда не следовал её примеру. Он был другом, который, по слову Писания, «как брат, явится во время несчастья», и если в нём и происходила какая-либо перемена, то лишь в том, что он оказывал им ещё больше доброты и участия; ибо руки его никогда не ослабевали в делах милосердия, и никогда он не поддавался искушению — а если и бывал искушаем, то никогда не уступал ему — оставить путь богобоязненного, честного человека.

Не будучи наделён каким-либо особенно могучим гением, Джон Тейлор, однако, так употреблял и развивал свои дарования, что в известной мере овладел большей частью наук своего времени и 639стал учёным, филологом, лингвистом, математиком, поэтом, политэкономом, и притом немалого достоинства во всех этих отраслях знания. При всей своей эрудиции он был слишком скромен, чтобы когда-либо выставлять свою учёность напоказ. Как ни обширны и разнообразны были его познания, как ни ясно и точно владел он пером, те, кто знал его лишь как писателя, знали только половину этого человека. Более всего он блистал в беседе. Манера его была непринуждённа и шутлива, а сокровищницы его познаний всегда были к услугам тех, кто к ним обращался.

Таков был Джон Тейлор, сын ретфордского книготорговца, к которому он в четырнадцать лет был отдан в ученики, будучи ещё в самом раннем возрасте определён в Грамматическую школу в Ретфорде, где получил основательную подготовку в латыни, греческом языке и началах математики, что дало ему большое преимущество во многих и разнообразных его занятиях в последующие годы; и в самом деле, он никогда не смог бы впоследствии громоздить одно приобретённое знание на другое, как он это делал, если бы в юности не было заложено доброе основание; это, в соединении с неукротимым трудолюбием и невозмутимой методичностью, а также с неустанным самообразованием на протяжении долгой и тихой жизни, и сделало Джона Тейлора тем, чем он был, — человеком глубоких, разнообразных и обширных познаний.

По окончании срока ученичества у отца он решил попытать счастья в Лондоне и, по счастью, получил место в тогдашнем знаменитом доме Лакингтона на Финсбери-сквер — величайшем издательском доме того времени, именовавшемся «Храмом муз». Здесь он встретил молодого человека родственных ему вкусов, по имени Хесси, и сдружился с ним. От Лакингтона Джон Тейлор перешёл в «Вернор и Худ», другое крупное издательское заведение. Здесь он свёл знакомство со знаменитым Томом Худом, который впоследствии стал его помощником по редактированию «Лондон мэгэзин».

Когда г-н Хесси окончил свой срок у 640Лакингтона, он и г-н Тейлор открыли совместное дело на Флит-стрит, 93; но с основанием Лондонского университета Тейлор, назначенный его издателем, перебрался на Гауэр-стрит, 30, где и поселился. В обоих этих жилищах его гостеприимный стол и его «издательские обеды» были средоточием обширного круга друзей-литераторов: не одни лишь богатые и знатные, но и талант, и гений всегда находили там радушный приём, ибо сердце и рука Тейлора были всегда открыты для помощи нуждающимся. Именно здесь Джон Клэр, бедный сельский поэт из Нортгемптоншира, впервые получил признание своих душевных дарований, впервые был принят и обласкан как равный и представлен многим лицам высокого звания и таланта, в том числе покойному лорду Рэдстоку. Это знакомство с лордом Рэдстоком положило начало дружбе, которая длилась годами и простёрла своё влияние на всю жизнь Клэра. Бедный Клэр был человеком, с которым трудно было ладить и которому трудно было служить; тем не менее Джон Тейлор до самого конца оставался ему благоразумным другом, советчиком и помощником. Эти два человека, каждый столь замечательный на свой особый лад, скончались с промежутком всего в несколько недель: Клэр — 25 мая 1864 г., а Джон Тейлор — 5 июля 1864 г. Последние их слова были схожи: Клэр сказал: «Я хочу домой», а Тейлор: «Я хочу прилечь»; и так каждый дух перешёл из времени в вечность. Бренные останки как облагодетельствованного, так и благодетеля были перевезены в их родные графства — Клэра в Хелпстон, в Нортгемптоншире, а Джона Тейлора в Гамстон, в Ноттингемшире, настоятелем которого был тогда его старый и высокоценимый друг преп. Джон Туэллс. Другой поэт, более возвышенного склада, нежели Клэр, также был обязан Джону Тейлору первым ободрением. То был Джон Китс, автор «Эндимиона», который нашёл в нём не только ценителя-издателя, но и сочувствующего друга.

641Жизнь г-на Тейлора была деятельной. Мало того что ему приходилось ежедневно заботиться о нуждах своей лавки, к ней прибавилось ещё и обширное издательское дело; притом он сам был своим корректором и всецело руководил этой частью. В этот период его записные книжки обнаруживают необъятный круг разнообразных его изысканий. Он изучил староанглийский (англосаксонский), валлийский, французский и итальянский языки; обратил он внимание и на астрономию — не в популярном смысле, а как деятельный, практический математик. Разнообразные его выписки показывают как размах, так и тщательность занятий г-на Тейлора и то, как он воспитывал себя крайним вниманием к подробностям, что и придало впоследствии замечательную силу и точность его литературным трудам. В 1813 г. г-н Тейлор впервые выступил как автор, напечатав брошюру под заглавием «Открытие Юниуса», которая затем была расширена до целого тома под названием «Юниус, отождествлённый с выдающимся ныне живущим лицом». Лицом этим был сэр Филип Фрэнсис, и свет, по-видимому, с тех пор признал это отождествление безусловно верным. В 1821 г. г-н Тейлор стал редактором «Лондон мэгэзин» и занимал эту должность до 1825 г., написав за это время много мимолётных стихотворений, очерков и других статей, которые не были собраны.

Полагая, что принятие закона покойного сэра Р. Пиля о денежном обращении станет для нации роковой эпохой, он в 1819 г. издал первую из многих брошюр по финансовым предметам под заглавием «Восстановление национального благосостояния, как показано, немедленно осуществимо»; и с того времени до конца жизни он не переставал в той или иной форме настойчиво предлагать вниманию публики свои взгляды на вопрос о денежном обращении. Но его занятия этими финансовыми делами не возымели того действия, какое обыкновенно имеют подобные предметы, — сужения мысли в иных областях исследования. Он всю жизнь был 642прилежным исследователем Священного Писания и посвящал много времени и труда его изучению, чему обильно свидетельствуют его сочинения «Эмфатический Новый Завет» (1854) и «Свет, пролитый на истину Писания» (1864). Равным образом он был тщательным исследователем пророчеств, как исполнившихся, так и неисполнившихся, и выказал великую учёность и остроумие в труде, изданном в 1844 г., в котором он пытался найти в «Богатстве» имя и число зверя из «Апокалипсиса».

Был ещё и другой предмет, на который он положил много труда, а именно: возведение мер длины и вместимости, употребляемых в нашей стране, к размерам Великой пирамиды в Гизе и находящегося в ней ларя. Исследование этого предмета побудило его собрать множество сведений, которые он издал под заглавием «Великая пирамида: зачем она построена и кто её построил?». К этому он впоследствии присоединил дополнение под названием «Битва мер». Первое сочинение было издано в 1859 г., второе — в 1863 г. Подготовка этих двух трудов занимала время и ум г-на Тейлора в продолжение тридцати лет его жизни; и в старости он явил миру замечательные плоды этой долгой и многотрудной работы неустанной мысли и вычислений.

Великая пирамида Египта, одно из семи чудес древнего мира и единственное из них, доныне существующее, занимала мысли людей во все века; и многочисленны были умозрения о ней. Но Джону Тейлору было дано первым узреть, а затем и возвестить человечеству некоторые из глубоких и важных истин, поистине сокрытых столь много веков в этом дивном памятнике.

Вскоре после того как эти выводы были, как сказано выше, обнародованы в его навсегда замечательном сочинении «Великая пирамида: зачем она построена?» и т. д., общий друг послал экземпляр 643Пиацци Смиту в Эдинбург. Тот, полагая, что книга относится более к архитектуре, нежели к его собственному роду занятий — астрономии, препроводил её в Архитектурный институт Эдинбурга с просьбой рассмотреть её и дать о ней соответствующий отзыв. Этого, однако, там, по-видимому, вовсе не исполнили; и потому, когда в 1863 г. тот же друг прислал экземпляр второго, меньшего сочинения г-на Тейлора, «Битва мер» (линейных), Пиацци Смит тотчас добросовестно обратил на него свой ум и, найдя в нём столь много хорошо обдуманного материала, изложенного искусно и бесстрашно, касательно мер и весов, основанных на астрономии, и иных сродных предметов, немедленно приобрёл экземпляр «Великой пирамиды: зачем она построена?» и т. д., тщательно изучил её, подверг некоторые её положения решающей проверке и в конце концов пришёл к заключению, что в целом г-н Тейлор имел вполне обоснованные причины для своего смелого утверждения, отпугнувшего половину его друзей, а именно, что «Великая пирамида» должна была быть воздвигнута по Божественным указаниям, данным её архитектору.

Весьма многое в этом важнейшем заключении зависело от верных измерений; а так как многие измерения Пирамиды, произведённые до того времени, прискорбно противоречили одно другому, то Пиацци Смит, вновь и вновь всесторонне проверив все вычисления г-на Тейлора и тщетно попытавшись разрешить некоторые из затруднений, выпустил в свет первое издание «Нашего наследия в Великой пирамиде» как бы с протестом против недостаточности большей части известных тогда литературных данных. И с той поры он чувствовал, что, если только возможно, он должен в конце концов отправиться в Египет и заново измерить величественный древний памятник — подтвердят ли его изыскания или же опровергнут дивную теорию Великой пирамиды, выдвинутую Джоном Тейлором. В этих видах в начале 1864 г. завязалась переписка между престарелым автором «Великой пирамиды: зачем она построена?» и т. д. 644и Пиацци Смитом; переписка, слишком рано прерванная смертью доброго и мудрого старца. Несколько выдержек из этих писем лучше всего поведают трогательную повесть о последних днях его земной жизни.

ВЫДЕРЖКА ИЗ ПЕРВОГО ПИСЬМА Г-НА ТЕЙЛОРА К ПИАЦЦИ СМИТУ.

16 февраля 1864 г. — «Вам не о чем сожалеть в том, что Архитектурный институт пренебрёг моей прежней книгой, когда вы её туда послали. Её вообще оставили без внимания, но это не причинило мне большого огорчения. Ваше великодушное признание того, что „Битва мер“ заслуживает вашего внимания, служит мне щедрым вознаграждением, и я искреннейше вас за него благодарю. Надеюсь, как и вы говорите, что мы не расстанемся с нашими наследственными мерами в угоду кому бы то ни было из поборников французского метра».

24 февраля 1864 г. — «Примеры, приведённые вами из „Международного бюллетеня“ Парижской обсерватории, касательно старомодной простонародной манеры, в какой даже во Франции такие люди, как маршал Вайян и г-н Леверье, говорят о „лигах“, не могут не возыметь самого счастливого действия, если их привести в Палате общин против предложения г-на У. Юарта.

Если бы вы могли дать мне рисунок для лучшего фронтисписа, я был бы вам весьма обязан; и за всякую иную помощь, какую вы соблаговолите мне оказать, буду признателен. Сам я ныне уже не в силах продолжать своё исследование непосредственно».

29 февраля 1864 г. — «Ваш чертёж выражает всё, чего я мог бы пожелать, и я ничего не стану к нему прибавлять, дабы его не испортить. Сэр Джон Гершель указывал на несовершенство чертежа в моей книге; но я ответил ему, что он был задуман для изображения направления и протяжённости 645телескопического коридора в пирамиде — около 340 футов, — что сделало необходимым ракурсное сокращение двух сторон, и что я помещу лучший, если он мне таковой даст (чего он не сделал). Ваши первая, вторая и третья развёртки способны устранить затруднения, и я велю их выгравировать, если вы окажете мне милость и пришлёте их.

То, что вы говорите о движении русских на юг, для меня взгляд новый, и я буду держать глаза открытыми для всякого света, какой может забрезжить с этой стороны. Пошлю вам небольшую книжку, написанную мною в 1844 г., о „Числе зверя“; но в ней не говорится о России, ибо эта страна лежала за пределами древней Римской империи».

5 марта 1864 г. — «Во всех моих изысканиях я долго бывал в затруднении из-за недостоверности (опубликованных) измерений (Великой пирамиды) и вынужден был одним доверять более, нежели другим. Но сейчас я чувствую себя слишком нездоровым, чтобы изложить на бумаге ответы на ваши вопросы, и должен просить вас извинить меня до начала будущей недели, когда, надеюсь, буду достаточно здоров, чтобы продолжать.

Мне нравится то, что вы говорите о русских».

7 марта 1864 г. — «Я провёл много дней в Британском музее, разыскивая всякие подробности, какие только мог найти. Убедив себя, что намерением строителей (Великой пирамиды) не было воздвигнуть гробницу, — малейшее подозрение в чём заставило бы меня более нисколько не заботиться об измерениях, — я был поэтому озабочен лишь тем, чтобы открыть, для каких научных целей могла быть задумана эта Великая пирамида; и цели эти раскрывались передо мною весьма постепенно.

Нам нужны лучшие сведения о ларе, а также и о других частях. Хотел бы я, чтобы у нас был кто-нибудь, на кого можно положиться, кто отправился бы в Египет; но пока что должно довольствоваться общей истиной».

15 марта 1864 г. — «Ответил ли я на ваш вопрос о 646нынешнем местонахождении ларя? Он находится в Камере Царя „Великой пирамиды“.

Нет ли у вас намерения отправиться туда? Я почти готов надеяться, что у вас есть такая мысль; но не подвергайте себя никакой опасности — вы нужны дома.

Юарт провёл свой билль в Палате общин; но он никогда не станет законом, а если и станет, то народ нашей страны заслужит, подобно иудеям, утратить и своё имя, и своё отечество в воздаяние за своё неблагодарное поведение.

«Я ещё не вполне здоров, но уповаю немного ожить, когда оживут цветы.

«Вот уже много месяцев я не выходил из дому — ни пешком, ни в экипаже, чтобы подышать свежим воздухом, — и чувствую себя весьма подавленным. Но удовольствие получать от вас письма или писать вам восстанавливает мои силы более всего прочего».

23 марта 1864 г. — «Дело истины — вот великая цель. Если мы хоть как-нибудь способны, пока живём на земле, „оправдать пути Божии пред человеком“, то жили мы не напрасно. Есть безмерное множество знаний, полусокрытых от нашего ума, которые спокойное исследование, ведомое в правом духе, могло бы раскрыть.

«То, что вы говорите о карнакском локте, совершенно справедливо. Мера возникла задолго до имени; и всякая попытка объяснить происхождение этой меры достойна самого пристального нашего внимания. Когда я поразмыслю над тем, что вы сказали, я постараюсь написать снова».

24 марта 1864 г. — «Сегодня я не могу сказать больше, но мне представляется, что превосходное средство заменить упоминание о карнакском локте даёт священный локоть в 25 дюймов».

29 марта 1864 г. — «Как вы и предполагаете, я упомянул в своей книге о выводе, который следует из факта общего происхождения мер и весов у наиболее просвещённых народов древности. Этот факт неотразимо свидетельствует в пользу общего происхождения всего человечества от одного корня. Я не вижу никакого различия между человеком, который 647первым высказывает подобное замечание, и человеком, который одобряет его, услышав. Я — мыслитель и не могу поступать иначе, как следуя своему призванию. Но необходимо, чтобы многие одобрили мысль, прежде нежели она сможет войти в народное сознание; и если это когда-либо совершится, то я лишь один из многих, кто вправе притязать на какую-либо похвалу; более того, похвале нет места ни для кого, ибо все лишь передают то, что им было дано. Павел насаждает, Аполлос поливает, но возращает Бог, если только это когда-либо совершится. Полагаю, в этом и состоит смысл того, что старцы повергают венцы свои пред престолом в Откровении, гл. IV.

«Почувствовав себя немного лучше, я написал письмо длиннее обычного».

В течение апреля было получено много интересных коротеньких записок, исполненных всё того же спокойного, терпеливого, вдумчивого духа и написанных — как в отношении слога, так и почерка — с замечательной точностью и ясностью. Почерк г-на Тейлора был отражением его характера: каждая буква, каждое слово, каждая фраза — всё было безупречно правильно и добросовестно выведено, вплоть до самой последней записки, написанной 25 апреля.

Утром 6 мая пришло письмо от преп. д-ра Фрэнсиса Хесси, приходского священника, друга г-на Тейлора и сына его почтенного компаньона. Он пишет так: «Я чувствую, что вы должны знать: наш дорогой друг г-н Тейлор был опасно болен; в течение нескольких часов даже отчаивались за его жизнь, но он оправился и теперь несколько ожил». 11 мая 1862 г. тот же друг пишет снова: «Г-ну Тейлору гораздо лучше, но он всё ещё прискорбно слаб. Он сердечно благодарит вас за то, что вы оценили его труд».

27 мая 1864 г. — Пришло письмо от одной дамы, 648дочери одного из самых старых и самых дорогих друзей г-на Тейлора, и она пишет следующее: «Как старый друг, я приехала ненадолго, чтобы помочь ухаживать за г-ном Тейлором, который так слаб, что не может подняться с постели». 31-го числа эта дама пишет: «Г-н Тейлор был обрадован вашим письмом более, чем я в силах выразить. Его изумляют точки соприкосновения между вашим умом и его собственным».

2 июня 1864 г. — «Я могу лишь снова сообщить, какое необычайное восхищение доставило г-ну Тейлору ваше письмо. Он чувствует это тем живее, что ныне, когда сам он отстранён от дел и труд его в известном смысле почти завершён, восстают другие, которые не дадут этому предмету заглохнуть. Просматривая ваши исправления, он сказал: „О, как хорошо он это сделал! Я бы теперь никогда так не смог. Услуга, которую оказал мне этот добрый человек, неоценима, ибо он помогает мне как раз там, где я потерпел неудачу. О, как я благодарен за все эти милостивые устроения Промысла!“»

28 июня 1864 г. — «Среди крайней телесной немощи этот удивительный ум силится воспарить над своею скинией, которая, кажется, ныне почти разрушилась. Если он доживёт до выхода вашей книги, ему доставит великую радость прочитать её».

29 июня 1864 г. — «Г-н Тейлор был так обрадован вашим письмом, что, пока я читала его ему, он совсем расчувствовался. Слёзы радости редко кому вредят, и потому я дочитала до конца».

4 июля 1864 г. — «В пятницу утром произошла перемена, и с того времени он угасает. Он казался очень довольным, когда ему прочли ваше посвящение, но великое смирение не позволило ему много говорить о нём. Он уже не доживёт до того, чтобы увидеть вашу книгу, которую я надеялась удостоиться чести прочесть ему.

«Поблагодарите г-жу Смит за её доброе и в высшей степени интересное письмо. Это было последнее письмо, которое он выслушал от начала до конца».

649А теперь о последних минутах надлежит поведать словами этой доброй приятельницы, которой выпала благодать быть свидетельницей прекрасной кончины истинного христианина.

«В пятницу, 1 июля 1864 г., я только что окончила переписывать для него ту книжечку, ради которой нарочно и приехала, как он сказал: „Ну вот, моя милая, она окончена, но ещё не завершена“; и он попросил меня помочь ему перебраться с дивана в кресло и подать ему большую Библию с вплетёнными чистыми листами; он попытался объяснить мне одно место, которое желал истолковать, но болезнь не дала ему этого сделать. Речь шла о светильнике, который Аарону было повелено возжигать от шести часов вечера до полуночи, когда изменилась продолжительность дня, когда израильтяне вышли из Египта. Он силился удержать Библию в своих бледных, исхудавших руках и с улыбкою сказал, что она будто бы стала тяжелее. Пока я помогала ему держать её, на него напала такая страшная одышка, что я подумала, будто он умирает; но вскоре он оправился и, когда в комнату вошла его верная сиделка (Сара), сказал: „О! дайте мне лечь“. Она спросила его: „Куда, сэр? На диван или на кровать?“ Он вновь улыбнулся своей кроткой улыбкой и, поводя головою из стороны в сторону, сказал: „Всё едино, всё едино“.

Всю субботу мы думали, что он умирает, — на лице его, казалось, уже выступила роса смерти, — но ночью, вместо того чтобы угаснуть, он впал в бред и тридцать шесть часов не переставая блуждал мыслями; но и в бреду все его помыслы были о славе Божией и о благе человеческом. Молитвы его были прекрасны. Снова и снова он повторял: „О! дай мне возлечь, дай мне возлечь в объятиях милосердия Твоего, и когда я пробужусь, да вкушаю я благословение Твоё непрестанно. Даруй сие, Господи, ради возлюбленного Сына Твоего. Аминь“. В следующую ночь молитва его изменилась: теперь она звучала так: „О! дай мне возлечь в объятиях сострадания Твоего, и когда я восстану, да пребуду я пред лицем Твоим вовеки“.

650Эти и многие другие слова, произносимые тем звонким, как колокольчик, голосом, какой свойствен бреду, были чрезвычайно трогательны. За шесть часов до моего отъезда он впал в беспамятство, и единственное, что можно было для него сделать, — это смачивать ему губы пёрышком. Как хотела бы я остаться при нём до конца! Но я оставила его на попечении родных, и так было лучше всего.

Так кротко и тихо завершилась земная жизнь этого замечательнейшего человека. Он страдал тяжким внутренним недугом, который в конце концов и свёл его в могилу. Никто, однако, кроме самых близких к нему людей, не мог бы и предположить, что даже тогда, когда он казался всего веселее и, по-видимому, с радостью принимал участие в занятиях окружающих, он терпел непрестанную боль. Ни единой жалобы не вырвалось у него даже в последней борьбе, и окружавшим казалось, что он скорее засыпает, нежели умирает».

Г-н Тейлор так и не вступил в брак; после него остались две сестры, которые ко времени его смерти были немощны; при нём в час кончины находился старший его племянник, который затем и перевёз бренные останки своего дяди на сельское кладбище в Гамстоне, близ Ретфорда; г-н Тейлор отошёл из этой жизни 5 июля 1864 г.

Спустя недолгое время после его смерти душеприказчики любезно передали Пиацци Смиту бережно хранимый покойным экземпляр «Пирамидографии» Гривза, а также большую связку рукописей, предположительно относившихся к предмету пирамиды. Он внимательно просмотрел эти последние, но, найдя, что листы эти — всего лишь возвращённый из типографии «оригинал», то есть рукописи, отложенные после чтения «корректур» рукою аккуратного человека, каким всегда был Джон Тейлор, — он снова увязал их и с безраздельным вниманием обратился к исполнению великой практической обязанности, которая теперь легла на него, а именно:

Во время переписки г-на Тейлора с Пиацци 651Смитом, как уже было отмечено, со всей очевидностью выяснилось, сколь желательно было бы располагать более точными и надёжными измерениями многих решающих частей великого памятника, дабы поставить теорию «Великой пирамиды» на бесспорное основание или, вернее, либо утвердить её, либо опровергнуть.

С этой целью мой муж решил, что нам следует безотлагательно отправиться в Египет, взяв с собою все лучшие измерительные инструменты, какие только мы могли достать. Так мы и сделали в ноябре 1864 г. и в течение многих месяцев посвящали себя измерению всех необходимых частей Великой пирамиды. Это был тяжкий и утомительный труд, но труд любви ради истины.

Результаты этих измерений, после двух лет дальнейших занятий вычислениями и печатанием, были явлены миру с весьма необычной полнотою первоначальных и действительных мер в сочинении «Жизнь и работа у Великой пирамиды», изданном «Эдмонстоном и Дугласом» (ныне «Дуглас и Фулис») в Эдинбурге в 1867 г.

Истинное значение и важность этих томов, заполненных, по-видимому, одними лишь сухими числами, долгие годы оставались публике невидны; но когда наконец книги эти широко разошлись и стали своего рода известными, проверенными и неизменными документами перед лицом всего мира, тогда люди начали читать их и были чрезвычайно изумлены, обнаружив, что не только величайшее открытие Джона Тейлора (быть может, преимущественно теоретическое) ныне практически доказано с полной очевидностью, но и что в пробуждении этой древней Великой пирамиды заключена живая, возрастающая сила, благодаря которой она год от году обретает новую мощь; и вера в её истинность распространяется в Соединённых Штатах и Австралии, Новой Зеландии, Тасмании и Канаде, равно как и в нашем отечестве.

А потому, если публика во всех этих столь далеко отстоящих друг от друга частях света ныне требует этого Четвёртого издания 652«Нашего наследия в Великой пирамиде», мы чувствуем, что его не подобает выпускать в свет, не поместив в нём чего-либо большего, нежели одно лишь скупое посвящение, — ради сохранения памяти о Джоне Тейлоре и ради рассказа о его заслугах, трудах, добродетелях и христианском благочестии: о том, кому первому из людей нового времени было даровано обнаружить следы первобытной монументальной вести Божественного вдохновения, данной в древности с пророческим смыслом для высшего блага человека в эти последние дни, ибо она свидетельствует о Господе Боге Израилевом и о Христе Его от начала религиозной истории человечества и далее до конца, которому ещё надлежит наступить.

J. P. S.